Рубрика «Театр»

Брие и бульварная драма

Таким образом, между Брие и бульварной драмой возникает конфликт. Если англичанин вплоть до последнего времени говорил парижанину, что Брие — единственный французский драматург, который что-то значит для Европы, то он слышал удивленный ответ, что Брие вообще не драматург, что его пьесы — не пьесы, так как они не сценичны (в том смысле, какой этому придает Сарсэ), а он сам — всего-навсего сочинитель памфлетов, не понимающий, что такое литературный стиль. Читать полностью »

Отличие Брие от Мольера и Шекспира

С его пьесы вы не уходите с таким чувством, будто дело закончено и проблема решена за вас драматургом. И, уж конечно, не уходите в том «счастливом, легком, иронически-снисходительном настроении, которое служит подлинным пробным камнем комедии», как выразился Уокли в «Таймс» от 1 октября 1909 года. Вы уходите с тревожным чувством, что жизнь, показанная в пьесе, касается и вас и что вы обязаны найти какой-то выход для себя и для других, ибо современное состояние цивилизованного общества несовместимо с вашим чувством чести.

Читать полностью »

Понимание трагедии

Все явные и легко опознаваемые ужасы не так страшны, ибо, пугая, они в то же время вынуждают людей искать какие-то средства борьбы; страшны те ужасы, которые почтенными и нормальными людьми считаются тоже чем- то вполне почтенным и нормальным. Читать полностью »

Золяизм как суеверие

Когда книга была закончена и издана, она снова начала рисовать уже для собственного удовольствия. Но теперь все ее работы выглядели как-то странно. Когда она думала изобразить пейзаж, у нее получалась раковая опухоль, случайно похожая на пейзаж. Ее техника была поражена раком, от которого она уже никак не могла избавиться.

Читать полностью »

Художественные произведения

Не художественные произведения стремился он создавать, а такие рассказы о фактах, которым можно было бы верить как записям подлинных событий. Так, чтобы придать научность идиллической повести о жене железнодорожника, он включил в нее историю Джека Потрошителя, из-за которой все художники и платоники сочли его роман неправдоподобным, потому что платонику все происшествия представлялись несущественными и лишенными реальности. Но Золя сделал свою книгу подходящим чтением как раз для тех людей, которых он хотел пробудить,— людей, не испытывающих тяготения к художественному.

Дух научного исследования был чужд обывателю и отталкивал дилетантов, которые говорили Золя: «Если нужно рассказывать истории о крестьянах, зачем непременно непристойные?» Но Золя в отличие от романистов прошлого вовсе не хотел рассказывать истории. Он хотел открывать научные истины, которые помогли бы человечеству познать самого себя. Он считал, что, если вы собираетесь издавать законы, касающиеся крестьянства, или вообще иметь с ним дело, вам надлежит знать, каковы эти крестьяне в действительности. При этом, снабжая вас необходимыми сведениями, Золя сообщал вам не то, что вы уже знали (то есть почти все, о чем было дозволено говорить в приличном обществе), а именно то, чего вы не знали (а это значило, что он открывал именно ту часть истины, которая находилась под запретом). Обнаружив, например, что литературные представления его современников о парижских кокотках исчерпывались знакомством с образом Маргариты Готье, он счел своим долгом показать им Нана. Сделать это было крайне необходимо. Если бы какой-нибудь ирландский писатель семидесятых годов пошел на риск быть изгнанным из порядочного общества, а может быть, и преданным суду по обвинению в непристойной клевете, якобы содержащейся в его романе, правдиво показывающем жизнь военных лагерей, о которой никогда нигде не писали, кроме как в бумагах государственного прокурора,— в нашей армии господствовали бы сейчас более разумные порядки.

Золяизм как суеверие. К несчастью, вызвать в искусстве реакцию гораздо легче, чем остановить ее, когда она заходит достаточно далеко. Примером может служить следующий случай, ставший мне известным много лет назад. У жены одного видного хирурга были способности к рисованию. Муж ее написал трактат о раке, а она сделала к нему иллюстрации. Она впервые нашла своим способностям серьезное применение и взялась за дело с таким усердием, что научилась искусно изображать раковые опухоли.

Развитие духа научных исследований

Но у Шекспира убийства были романтическими, у Золя же они стали полицейской хроникой. Офелия и Ламермурская невеста, эти безумные героини далекого прошлого, декламировали с цветами в руках. Новые героини создавались на основе клинических исследований душевных болезней. Эта новая исследовательская нота одинаково явственно звучала и в сенсационных и в скучных главах, которых было немало. То была кара, постигшая буржуазию за ее лицемерие, за ее заговор молчания, именуемый у нас приличиями. Молодежь, узнав, наконец, правду, которую так долго скрывали под маской этих приличий, сочла себя обязанной кричать о ней на всех перекрестках. Я хорошо помню, как в годы моей ранней юности мне удалось получить доступ к бумагам некоего ирландского прокурора через одного коллегу, которому они были нужны для какой-то канцелярской работы. Графство, к которому эти бумаги имели отношение, не было безгрешным; там находились большие военные лагеря, а тогдашний солдат вовсе не походил на того приличного, набожного и крайне унылого юношу, который в наше время превратил мундир королевской армии в подобие черного пасторского сюртука. Среди этих бумаг находились не только такие дела, которые уже разбирались, но не были включены в официальные отчеты, но и такие, которых никто и не разбирал, так как виновных нельзя было наказывать: их проступки были столь нелепы, что они не подлежали оглашению даже в уголовном суде. Не включались в отчеты и дела, дававшие слишком ясное представление о ненужной свирепости закона, каравшего пустячные непристойные выходки молодых солдат, как чудовищные преступления.

В результате всех сделанных мной открытий во мне, тогда неопытном юнце, проснулось сознание собственной тяжкой вины. Если жизнь лагерей и казарм порождает подобные явления, думал я, то необходимо, чтобы все об этом узнали. Меня захватила волна научного энтузиазма, прокатившаяся по всей Европе после того, как Дарвин открыл закон естественного отбора, закон, нанесший сильнейший удар всему, что в те времена сходило за религию,— пошлому культу библии, торговле отпущениями грехов и пр. Я хотел добраться до фактов и был готов к тому, что они окажутся далеко не утешительными. Разве мне не пришлось уже примириться с фактом, что я не падший ангел, а двоюродный брат обезьяны? Много лет спустя, став уже известным писателем, я утверждал, что в основе наших романов и пьес должна лежать не романтика, а подлинно научное естествознание. Такое естествознание несовместимо, ни с какими «табу»; а раз все связанное с проблемами пола было «табу», я чувствовал потребность говорить об этих запретных проблемах не только из-за их собственной важности, но и ради того, чтобы разрушать все запреты, нанося им самые беспощадные удары. Тем же побуждением, несомненно, руководствовался и Золя со своими современниками.

Грубость Золя

Грубость Золя не нуждается в оправдании: без нее он не смог бы совершить свою работу. Если бы Золя было доступно чувство юмора или же знакомо наслаждение, с каким великий художник играет своими идеями, материалом и читателями, то людям, которых он был призван пробудить, он казался бы таким же неудобочитаемым, как Анатоль Франс, или таким же неправдоподобным, как Виктор Гюго. Кроме того, он навлек бы на себя недоверие и ненависть большинства французов, которые, подобно большинству людей любой другой национальности, не только лишены способности, воспринимать искусство, но и с ненавистью отвергают его. Самый блестящий ум в их представлении — это просто зубоскал, который смеется над ними, а художник — распущенный человек, который

зарабатывает себе на жизнь сочинением лживых сказок, потворствующих чувственным страстям. Единственное, что такие люди любят читать,— это полицейскую хронику, в особенности дела об убийствах и разводах. Убийства и разводы, выдуманные романистами и драматургами, не удовлетворяют публику, потому что она в них не верит, а для полного наслаждения ей нужно знать, что страшное или скандальное событие произошло на самом деле и что живые люди пролили при этом настоящую кровь и настоящие слезы. Чтобы она поверила в литературный вымысел, писатель вынужден маскировать свое мастерство или даже совсем отказываться от него и писать в манере судебного репортера. Примером угождения подобным вкусам может служить «Человек-зверь» Золя. В своей основе это простая и трогательная повесть вроде «Манон Леско» Прево. Но Золя насильственно присоединил к ней величайшую полицейскую сенсацию девятнадцатого века — эпизод с Джеком Потрошителем. Отвратительный невроз Джека столь же мало характеризует человеческую природу, как эпилепсия Цезаря или недостающий палец на руке Гладстона. Трудно удержаться от соблазна обвинить Золя в том, что он эту историю заимствовал из газет лишь в угоду публике, как это делал и Шекспир, который из новелл и хроник своего времени заимствовал истории об убийствах и ревности и делал повинными в преступлениях застольных весельчаков вроде Яго и Ричарда III или благородных поэтов вроде Макбета и Гамлета. Без таких приманок Шекспир не сумел бы прожить на свои пьесы. И будь он даже достаточно богат, чтобы пренебречь такого рода необходимостью, ему все равно пришлось бы вводить в свои пьесы сенсации, иначе люди не воспринимали бы слова, продиктованные поэту вдохновением. Только тот считает унизительным бить в барабан у дверей своего балаганчика, кому нечего поведать людям.

Как девятнадцатый век узнал о себе правду

Психология девятнадцатого века все еще ждет своего великого исследователя. Те из нас, кто был уже взрослым в его последние годы, когда яростные руки — руки Маркса, Золя, Ибсена, Стриндберга, Тургенева, Толстого — поочередно срывали с него маски и показывали его в общем как самую, может быть, гнусную страницу человеческой истории, помнят, несомненно, его поразительную самонадеянность. Читать полностью »

Лучшая пьеса

Лучшая пьеса состоит всегда из одной драматической ситуации, длящейся несколько часов. Так, «Наследство Войси» Грэнвилл-Баркера,— пьеса, которая с точки зрения мастерства может заткнуть за пояс все наши пьесы,— состоит из одной пятиактной ситуации и в протяжение целых трех часов держит зрителя в таком напряжении, какое так называемая «хорошо сконструированная пьеса» создает примерно за пять минут до конца предпоследнего акта. Читать полностью »

Пьеса сэра Джеймса Барри «Алиса у очага»

Публика желала видеть Эллен Терри в роли, в которой она привыкла видеть актрису. К тому же эта публика была слишком мещанской, чтобы понять красоту искусства Гордона Крэга или понять все значение его поисков. И Гордон Крэг отряхнул со своих ног прах Лондона и уехал в Германию. Читать полностью »