Как девятнадцатый век узнал о себе правду

Пятница, 04 Июл 2014

Как девятнадцатый век узнал о себе правду

Психология девятнадцатого века все еще ждет своего великого исследователя. Те из нас, кто был уже взрослым в его последние годы, когда яростные руки — руки Маркса, Золя, Ибсена, Стриндберга, Тургенева, Толстого — поочередно срывали с него маски и показывали его в общем как самую, может быть, гнусную страницу человеческой истории, помнят, несомненно, его поразительную самонадеянность. Этот век считал себя вершиной цивилизации, а о прошлом отзывался как о беспросветной тьме, которую он навсегда развеял с помощью железных дорог и телеграфа. Но столетия, как и люди, начинают познавать себя лишь в зрелом возрасте. Юная самовлюбленность девятнадцатого века нашла свое блестящее выражение в Маколее и — ненадолго — в ребячливой веселости Диккенса в пору его юности, В атмосфере тех лет не было ничего мрачного. И у Диккенса и у Маколея было так же мало мрачности, как у Дюма-отца или Гизо. Даже Стендаль и Проспер Мериме, далекие от наивного оптимизма, обладали в то же время полным душевным спокойствием. Но с Золя и Мопассаном, Флобером и Гонкурами, Ибсеном и Стриндбергом, Обри Бердслеем и Джорджем Муром, дАннунцио и Эчегараем мы вступаем уже в иную, болезненную атмосферу. Вплоть до середины девятнадцатого века французская литература еще составляет одно целое с Рабле, Монтенем и Мольером. Только Золя резко ломает эту традицию: он так же отличается от всех своих предшественников, как Карл Маркс от Тюрго или Дарвин от Кювье.

На этом новом этапе буржуазия, полтора века предававшаяся самодовольному восхвалению собственной честности и скромного счастья (восхвалению, начатому Дэниэлем Дефо, воспевшим средний достаток в своем «Робинзоне Крузо»), внезапно обрушила на саму себя яростные обвинения в омерзительнейшей половой распущенности и коммерческой бесчестности. Теккерей боролся со снобизмом, а Диккенс — с лицемерием, но они разоблачали людей в общем респектабельных. Теперь даже само существование респектабельности было поставлено под сомнение: буржуа предстал как вор, кровосос, себялюбивый сладострастник, которому брак был нужен лишь для того, чтобы узаконить самый беспардонный разврат. Беспорядочность половой жизни стали изображать в литературе не как нечто порочащее положительный персонаж, а как вполне извинительную человеческую слабость.

Джек Потрошитель. Я отнюдь не намерен вновь поносить, как это делали некогда, старую школу разоблачителей пороков или же объединяться с новой реакцией против нее. Эта школа поведала миру немало истин: она привела в чувство романтику. Само отрицание чар искусства тоже было необходимо, ибо поэтическая мрачность Байрона и Виктора Гюго была слишком фантастична, чтобы викторианская буржуазия могла признать их летописцами подлинных событий.