Пьеса «Оружие и человек»

Четверг, 26 Июн 2014

Пьеса «Оружие и человек»

И вот в то время, когда Моммзен был уже стариком, а Карлейля не было в живых, пришел в литературу и я, и это интересующее нас различие между двумя типами героизма сделал стержнем драматического действия своей пьесы «Оружие и человек». Я столкнул в комедийном конфликте рыцарственного болгарина и швейцарского капитана — тип, исследованный Моммзеном. И тут зрители, которые в своем большинстве еще не читали Сервантеса, не говоря уже о Моммзене или Карлейле, подняли такой вопль в защиту своего рыцарственного идеала, словно никто со средних веков не посягал на его состоятельность. Между тем зрители, по-моему, должны были бы благодарить меня за то, что я их просвещаю.

И пусть уж эти самые зрители разрешат и мне показать им теперь Цезаря в самом современном свете. Я, таким образом, приму трибуну от Шекспира, как он принял ее от Гомера, и ничуть не буду претендовать на то, чтобы выразить взгляд Моммзена на Цезаря лучше, чем выразил Шекспир взгляд, который не был даже плутарховским. Скорее всего, я подозреваю, Шекспир выразил как традиционный взгляд на сценического завоевателя (взгляд, который Марло утвердил в Елизаветинском театре своим «Тамерланом»), так и рыцарское представление о героизме, драматизированное им в «Генрихе V».

Что же касается изобретательности, юмора и чувства сцены, проявленных мною в «Пьесах приятных и неприятных» и в «Трех пьесах для пуритан», то все это находилось во мне под спудом, пока я наконец не увидел давно известные факты в новом освещении. Я, по-моему, неспособен сделать в области драматургического мастерства больше того, что было сделано до меня. Правда, вы найдете в моих пьесах наисовременнейшие технические улучшения. Так, я для развития действия не пользуюсь длинными монологами и репликами в сторону. И, чтобы входить на сцену и уходить с нее, моим героям не нужно четырех дверей там, где в жизни была бы только одна. Но я рассказываю старые истории, и мои персонажи — это наши старые знакомые — Арлекин и Коломбина, Клоун и Панталоне (обратите внимание на прыжок Арлекина в третьем акте «Цезаря и Клеопатры»), Мои драматургические трюки, остроты, паузы и приостановки в развитии действия, все приемы, которыми я держу зрителей в напряжении или привожу их в трепет, были в моде много лет назад, когда я был еще мальчишкой, и моему дедушке они уже тогда успели приесться. Молодежь, которая все эти драматургические приемы видит впервые в моих пьесах, они, возможно, и кажутся новаторскими, как нос Сирано тем, кто никогда не видал нос Панча. В то же время театралы более старшего возраста воспринимают, как нечто очень неожиданное мои попытки заменить законами природы условную мораль и романтическую логику. Эти попытки так сильно видоизменяют старых марионеток и их проблемы, что старые театралы не могут их распознать. Тем лучше для меня: благодаря этому мне, возможно, на короткое время будет обеспечено бессмертие.