Ранние, подражательные произведения

Четверг, 26 Июн 2014

Ранние, подражательные произведения

Ранние, подражательные произведения великих людей обычно намного ниже лучших творений их предшественников. Вообразите, что Вагнер умер бы, оставив после себя только «Риенци», а Шелли — только «Застроцци»! Решился ли бы тогда кто-нибудь из компетентных критиков сравнивать техническое мастерство Вагнера с мастерством Россини, Спонтини и Мейербера, а мастерство Шелли — с мастерством Томаса Мура?

Рассмотрим теперь этот вопрос с другой стороны. Можно ли предположить, что если бы Шекспиру были уже доступны философские идеи Гете или Ибсена, то он выразил бы их с меньшим искусством, чем они? Признав неизменность человеческих способностей, сумеем ли мы представить себе, что в наше время возможен прогресс в искусстве (я не говорю о внешних условиях), в области его выразительных и изобразительных средств, который позволил бы какому-нибудь автору объявить, не делая себя смешным, что он выскажет свои идеи лучше, чем Гомер или Шекспир? Но зато и самый робкий автор, и автор, во много раз более самонадеянный, чем я, вправе утверждать, что они смогут в наши дни сказать то, чего ни Гомер, ни Шекспир никогда не говорили. Наш зритель с полным основанием ждет, чтобы исторические события и исторические деятели показывались ему в современном истолковании, даже если раньше и Гомер и Шекспир показали их в свете своего времени. Например, Гомер в «Илиаде» обрисовал Ахилла и Аякса как героев. Потом пришел Шекспир, который, в сущности, сказал: «Я никак не могу считать великими людьми этого избалованного ребенка и этого здоровенного дурака только потому, что Гомер пожелал подольститься к галерке греческого театра». И вот в результате мы в «Троиле и Кресиде» увидели, что шекспировская эпоха (и наша собственная) осуждает обоих, Ахилла и Аякса. Это, однако, ни в коей мере не означало, что Шекспир себя считал более великим поэтом, чем Гомер.

Когда Шекспир в свою очередь подошел к созданию Генриха V и Юлия Цезаря, он воплотил в них собственную, по сути дела, рыцарскую концепцию великого государственного деятеля и военачальника. А в девятнадцатом веке немецкий историк Моммзен, тоже избрав своим героем Цезаря, очень подробно и убедительно разъяснил, в чем состояло огромное различие в диапазонах личности «совершенного рыцаря» Версингеторикса и его великого победителя Юлия Цезаря. В Англии Карлейль, исполненный чисто крестьянского воодушевления, уловил характер того величия, которое ставит подлинного героя истории намного выше феодального «preux chevalier», чьи фанатическая личная честь, отвага и самопожертвование есть не что иное, как замаскированное тяготение к смерти, возникающее вследствие неспособности нести далее бремя жизни, не очень-то совпадающей с человеческими идеалами. По существу, именно это вдохновенное открытие озарило все творчество Карлейля и обеспечило ему видное место среди признанных литераторов.