«Венецианский купец»

Понедельник, 30 Июн 2014

«Венецианский купец»

«Венецианский купец» превратился в «Мученичество Ирвинга», и это было, признаться, интереснее, чем «Мошенничество Шейлока». Его Якимо, исполненный очень тонко, был лучше шекспировского Якимо, но ничуть на него не походил. А, с другой стороны, ставя «Лира», он дерзко навязал великой трагедии свою собственную весьма глупую концепцию. Его Ромео, хотя он ни очень умно его играл, хотя и удивительно поставил ту сцену, в которой Ромео тащит в склеп по ужасной лестнице тело Париса, был нелеп, потому что мы не могли признать Ирвинга за Ромео, да и потому, что он никогда не умел воспринять и воплотить замысел автора: все, что он играл, было его собственными творениями, повторявшими самого Ирвинга.

Техника Ирвинга была изумительна. Он слишком любил себя и потому до пределов развил свои данные. Придумывая и осуществляя сценические эффекты ж то, что па английском театре называется «сценическим поведением», он проявлял и фантазию и работоспособность. Его Вапдердекен сплошь, от начала до конца, был построен на волшебно прекрасных сценических эффектах, и они оказались таким чудом художественности, что подняли плохонькую историческую мелодраму до уровня драматического шедевра. Как Паганини благодаря своему исполнительскому мастерству и своей исключительности завораживал слушателей дрянной музыкой, так и Ирвинг завораживал зрителей дрянными пьесами.

Были у Ирвинга и кое-какие серьезные физические недостатки, и личные особенности. И хотя последним он сумел придать интересную характерность,— физические недостатки сильно ограничивали его возможности. Голос у него был настолько слаб, что это непременно воспрепятствовало бы ему достичь хоть какого-нибудь успеха, не будь у него большого носа, в широкую полость которого он умело, направлял свой голос. Таким способом он добивался столь внушительной звучности, что его голос, несмотря на несколько носовой характер звука, просто потрясал публику. Но практиковать это с успехом можно было лишь тогда, когда ему по роли требовалось говорить медленно. В быстрых, бурных, энергичных местах этот носовой метод превращал его речь в какое-то истерическое завыванье, и это было смешно. В течение многих лет после того, как Ирвинг начал играть серьезные трагические роли, оп служил мишенью для любого пересмешника и предметом постоянных пародий для тех вульгарных господ, которые были способны заметить его очевидные физические недостатки, но не умели оценить его артистические достоинства. Насмешки прекратились только после того, как он совсем отказался от всяких попыток изображать сильные страсти.