Золяизм как суеверие

Суббота, 05 Июл 2014

Золяизм как суеверие

Когда книга была закончена и издана, она снова начала рисовать уже для собственного удовольствия. Но теперь все ее работы выглядели как-то странно. Когда она думала изобразить пейзаж, у нее получалась раковая опухоль, случайно похожая на пейзаж. Ее техника была поражена раком, от которого она уже никак не могла избавиться.

В литературе это происходит так же легко, как и в других искусствах. Люди, которые научились писательскому мастерству, вытаскивая на свет то, о чем не принято говорить, внезапно обнаружили, что оно получается у них несравненно лучше всего другого, и поэтому отказались обращаться к другим темам. Даже вещи вполне пристойные стали звучать у них как-то непристойно. Их подражатели заключили из этого, что непристойность должна быть самоцелью и что писать прилично — значит отставать от современных течений. Золя и Ибсена нельзя, разумеется, свести к одной лишь реакции против запретов. Ибсен до конца оставался исполненным очарования и особой волнующей красоты, а Золя нет-нет да сбивался на сентиментальную романтику. Но ни Ибсен, ни Золя, однажды взявшись за разоблачение буржуазных кумиров, не написали уже ни одной благодушной или приятной пьесы или романа. Обилие самоубийств и бедствий в ибсеновских пьесах вызвало, в конце концов, вопль: «Так не бывает», который сам Ибсен высмеял в «Хедде Габлер» через образ судьи Брака. Это было нетрудно: Брак кое в чем ошибался — иногда действительно так бывает. Но, в общем, он был прав. В реальной жизни трагедия Хедды не в том, что она кончает самоубийством, а в том, что она остается жить. Социальную реформу брака, возможно, было бы провести очень быстро, если бы Хедда, Нора, Ребекка и остальные взбунтовались потому, что просто были непригодны на роль жен и матерей, или же потому, что когда-то слишком поспешно, боясь остаться в старых девах, вступили в брак, который был им отвратителен. И, свершись эта реформа, мы слышали бы меньше чепухи о том, что женщины, подобные Норе или Хедде, всего лишь создания ибсеновского воображения. Наша главная беда — в свойственной человеческому роду почти безграничной и безропотной покорности общественным условностям. Социальному реформатору больше всего мешает то, что жертвы общественного зла никогда не жалуются на свою судьбу и, больше того, крайне негодуют, когда их считают жертвами. Чем больше томится собака на цепи, тем опаснее попытка ее освободить: она яростно кусает руку, рискнувшую притронуться к ее ошейнику. Наши Ругон-Маккары обычно весьма гордятся собой; и хотя им приходится мириться с некоторым количеством алкоголиков и психопатов в своих семьях, они не превращаются в Джеков Потрошителей.